Александр Энгельгардт: «Я был бы очень счастлив быть искоркой, которая зажгла бы очень важное дело»


Александр Николаевич Энгельгардт родился в Смоленской губернии 21 июля 1832 года, детство провел в имении Климове, Духовщинского уезда. В 1848 году поступил юнкером в Михайловское артиллерийское училище и в 1853 году окончил офицерские курсы в Михайловской академии. В том же году он был назначен в гвардейскую конную артиллерию и прикомандирован к арсеналу литейщиков.

Приблизительно в этих годах Энгельгардт ездил с профессором Шишковым на Урал с геологическими и металлургическими целями, а по возвращении они устроили себе частную лабораторию на Шпалерной улице и усердно занялись химией, тогда еще совершенно у нас новой наукой.

Вскоре Шишков был командирован за границу, и все время, пока он занимался у Либиха, Энгельгардт преподавал за него химию в Александровском лицее. В это время он вместе с известным химиком профессором Н. Соколовым стал издавать первое российское химическое издание – «Химический журнал» и устроил в 1865 году публичную лабораторию на Галерной улице. Она была организована на манер Гиссенской лаборатории Либиха, в которую допускались за небольшую плату желающие заниматься химией. Так в России впервые появился тип ученой лаборатории, где экспериментальное изучение химии было обставлено опытами и велось самими учащимися.

Журнал и лаборатория способствовали ознакомлению заинтересованных лиц с движением химического дела и руководили распространением в России тогда новых воззрений — Лорана и Герара. Энгельгардт делал свой предмет крайне популярным и увлекательным. Его публичные лекции в сельскохозяйственном музее были долго памятны петербуржцам.

В 1866 году, выйдя в отставку, Энгельгардт целиком переключился на преподавательскую работу, и вскоре к ней прибавились серьезные административные обязанности — он стал деканом Земледельческого института. Судя по воспоминаниям современников, деятельность Энгельгардта как педагога и организатора производила впечатление феерическое. Земледельческий институт, до того весьма скромное учебное заведение, приобрел небывалую популярность: молодежь «хлынула туда неожиданным приливом».

Из его учеников впоследствии вышел ряд профессоров и ученых на общественном поприще: А. С. Ермолов, В. И. Ковалевский, П. А. Костычев, П. А. Лачинов, Маркграф, В. Г. Котельников, Заломанов, Червинский, Краузе и др.

Институтская лаборатория, любимое детище декана, считалась лучшей в Петербурге; публичные лекции и опыты, проводимые Энгельгардтом, собирали огромное количество вольнослушателей. В истории института это время так и осталось «эпохой Энгельгардта».

Александр Николаевич никогда не был «кабинетным ученым» и обладал огромным темпераментом и работоспособностью. Целый ряд ученых исследований доставили Энгельгардту известность за границей, и многие европейские ученые общества признали его почетным членом, прислав ему внешние знаки отличия, а у нас от Харьковского университета ему было присвоено звание почетного доктора химии, которых тогда было очень немного; за исследование же «О креозолах и нитросоединениях» Академия Наук присудила ему Ломоносовскую премию.

В 1866 году он был командирован департаментом земледелия и сельской промышленности для изучения залежей фосфоритов в средней России (Орловской, Курской и Воронежской губерниях) и применения их для удобрения истощенных пахотных земель, взамен навоза, или, правильнее, сдабривания его, особенно если он не зерновой (не хлебный), а соломистый и потому бедный фосфором. Из этой ученой экскурсии Энгельгардт вынес убеждение, что все юрские фосфориты, залегающие на огромных пространствах России и пропадающие даром, отличаются высоким (до 30%) содержанием фосфорной кислоты. Они могут оживить хозяйства северной и восточной полос России, если заняться добычей и обработкой их. Обстоятельства помешали Энгельгардту тотчас же заняться разработкой теории о минеральном удобрении.

В 1870 году Энгельгардт был отстранен от должности и выслан из Петербурга с предоставлением права «самому избрать себе место жительства, за исключением столиц, столичных городов и губерний, где находятся университеты». Не вдаваясь в подробности предъявленных Энгельгардту обвинений, отметим, что его наказали за живое отношение к делу, неприятие формально-канцелярского порядка. Прекрасно понимая специфику студенчества как особой социальной общности, Энгельгардт всячески поддерживал его дух. С легкой руки декана и под его деликатным контролем в институте появились созданные на общественных началах касса взаимопомощи, столовая, библиотека. Он покровительствовал и возникшему в институте студенческому клубу, в котором публично обсуждались самые животрепещущие вопросы, в том числе нередко звучали «высказывания вольнодумные».

То, что пришлось пережить Энгельгардту, иначе как катастрофой не назовешь. Однако сам он воспринял происшедшее как хороший повод для того, чтобы испробовать новый вид деятельности. Позже он признавался: в разгар научной и педагогической работы его все больше тянуло проверить свои силы и знания на практике — в деревне, там, где, по его убеждению, решалась судьба России.

У Энгельгардта имелось Батищево — разоренное имение, незадолго до этих событий полученное им по наследству. Именно его он и избрал своим местом жительства.

Батищево ничем не отличалось от большинства хозяйств нечерноземной полосы: в имении на 450 десятин земли под пашней было всего 66; на них в трехполье высевали рожь и овес; скот был «навозной породы». Ученый был потрясен и «экономикой хозяйствования»: «Считалось выгодным распахивать как можно больше земли под хлеб, хотя, благодаря отсутствию удобрений, урожаи были скудные и давали не больше зерна на зерно».

Усадьба А.Н. Энгельгардта в Батищево

Обычными были и доходы, как правило, равные нулю; нередко хозяйство приносило прямой убыток. Начинать Энгельгардту пришлось буквально в чистом поле — в этом отношении эксперимент был близок к лабораторному. Никаких средств, которые можно было бы вложить в разоренное поместье, у него не было.

Знакомясь с соседями по имению, Энгельгардт, которого, вообще-то, удивить было трудно, судя по всему, испытал настоящий шок. Коллеги-хозяева, у которых он поначалу пытался разжиться добрым советом или познакомиться с интересным хозяйственным начинанием, поразили его своей полной некомпетентностью: «Не говорю уже о теоретических познаниях, но и практических знаний, вот что удивительно, нет. Ничего нет, понимаете…»

Не смотря на отмену крепостного права эти «хозяева» держались на плаву и в новых условиях, по мнению Энгельгардта, исключительно благодаря «старому заведению». Заведение это состояло в следующем. Своих ресурсов, чтобы хоть как-то свести концы с концами, большинству мужиков просто не хватало: не хватало ни пахотной земли, ни покосов; ближе к весне не хватало хлеба насущного. Предоставить все это мог только сосед-помещик, что он, как правило, и делал весьма охотно: за отработки — на своей пашне, на своем покосе.

«Система хозяйства, — писал Энгельгардт, — остается у большинства все та же: сеют, по-прежнему, рожь, на которую нет цен и которую никто не покупает… овес, который у нас родится очень плохо; обрабатывают поля по-старому, нанимая крестьян с их лошадьми и орудиями; косят те же плохие лужки, скот держат, как говорится, для навоза, кормят плохо…, земли чрезвычайно истощены извлечением из них фосфорной кислоты и азота».

Своеобразным рычагом, позволившим перевернуть застывшее в запустении хозяйство, стал лен. Собственно, не было секретом, что эта техническая культура приносила тогда до 100 рублей валового дохода с десятины; следовательно, при правильной постановке дела может дать 50–60 рублей чистой прибыли. Однако под лен приходилось поднимать запущенные участки земли — облоги; от работника здесь требовались прилежание и сноровка, от орудий — добротность и надежность, от хозяина — постоянные хлопоты. Энгельгардта подобные соображения, естественно, не смутили. «Подлаживаться ко льну» он начал с первого же года, отвел под него две десятины, над которыми трясся, как над малым ребенком, и, хотя посевы сильно побила земляная блоха, получил-таки прямой доход. На следующий год под лен было запущено уже четыре с половиной десятины и т. д.

Таким образом, ученый-практик расширялся по земле, заведя у себя знаменитый 15-польный севооборот: 1) пар, 2) рожь, 3) яровое, 4) пар, 5) рожь, 6) яровое, 7) пар, 8) рожь, 9) клевер с тимофеевкой, 10) травы, 11) травы, 12) травы, 13) травы, 14) травы (первые годы на укос, потом на выгон), 15) лен. Эта форма экстенсивной системы у Энгельгардта является совершенно новой для нечерноземной полосы России, и заслуга его в том, что он показал, как на плохих землях возможно вести хозяйство и как культивировать брошенные поля с минимальными затратами.

По мере того как в хозяйстве появлялись деньги, Энгельгардт пускал их в оборот: заводил хороших рабочих лошадей, стал нанимать батраков — то есть переустраивал хозяйство в самых его основах. Распахивая облоги, он вводил в хозяйственный оборот новые земли и все дальше уходил от рутинного трехполья, истощившего и без того небогатую почву. После льна на этих богатых питательными веществами землях отличные урожаи давала рожь; тем временем старопахотные земли отдыхали под травой, клевером, тимофеевкой на радость год от году растущему батищевскому стаду; следовательно помимо молока, масла и прочего постоянно увеличивалось и количество удобрений.

Фактически Энгельгардт смог сломать вековые традиции аграрного сельхозпроизводства и создал особый тип эффективного и прибыльного хозяйства. Практически из ничего Энгельгардт сотворил образцовое хозяйство, ему удалось приобщить крестьян к новым для них сельскохозяйственным культурам и орудиям труда.

Он отмечает, что «крестьяне внимательно следят за тем, что делается у помещика, и если дело действительно идет, установилось прочно, то они очень хорошо оценивают выгодность того или другого нововведения и применяют их, если это возможно по условиям их хозяйства». И тут они куда отзывчивее и понятливее «благородного сословия».

«Все мои нововведения, — писал Энгельгардт, — не имели значения для помещичьего хозяйства, никто из помещиков ничего у меня не перенял». Зато крестьяне окрестных деревень переняли, по его словам, немало: «Мужики… приходят уже иногда просить для подъема земли под лен, железные бороны завелись у многих крестьян; во всей округе развели высокорослый лен от моих семян; рожь стали очищать и начинают понимать, что, когда посеешь костерь, так костерь и народится; телят заводских, которые родятся в то время, когда телятся коровы у крестьян, покупают у меня нарасхват — своих режут, а моих выпаивают на племя».

Так почему бы не попытаться привить им новые принципы организации труда? Конечно, учителя должны быть достойными. Энгельгардт мечтал о создании интеллигентских общин, состоящих из людей знающих и в то же время в совершенстве овладевших хозяйственными навыками. Именно они, живя и хозяйствуя бок о бок с крестьянами, должны вывести русского земледельца на новый уровень бытия.

Реализации этой задачи в немалой степени способствовал писательский дар ученого. Условия, среди которых приходилось работать Энгельгардту в новой обстановке, и труды его в интересах местного хозяйства были увлекательно описаны им в ряде статей, помещавшихся в «Отечественных Записках» под заглавием «Из деревни».

Его «Письма из деревни», публиковавшиеся на протяжении пятнадцати лет, пользовались большой популярностью у современников и до сих пор считаются одним из самых серьезных источников по истории пореформенного крестьянства. Письма эти, собранные затем в отдельную книгу, немало способствовали пробуждению в русском обществе влечения к сельскому хозяйству и до настоящего времени не потеряли громадного своего педагогического значения как настольная книга для каждого начинающего хозяина. «Письма» ученого совпали с эпохой стремления всецело посвятить себя служению народа. Благодаря этому, Батищево одно время сделалось местом паломничества для людей, желавших «сесть на землю», превратилось в школу для подготовки «интеллигентных землевладельцев».

Ученый в 1877 году создал в имении «сельскохозяйственную академию для тонконогих» (как называли интеллигентов за их узкие брючки крестьяне), «городские» пытались приобщиться к крестьянскому делу и пройдя эту академию, разошлись по России. История эта увлекательная, хотя и печальная — не осилили «тонконогие» крестьянского дела. После целого ряда неудач своих учеников охладел к этому грандиозному эксперименту и сам Энгельгардт. С 1883 года он перестает принимать в Батищеве «тонконогих».

В конце жизни он с головой ушел в разработку вопроса об искусственных удобрениях, по-прежнему стремясь хоть как-нибудь — не мытьем, так катаньем — ослабить узел, душивший русскую деревню. Издаются его труды «Химические основы земледелия», «Об опытах применения фосфоритов для удобрения», «Применение костяного удобрения в России», «Фосфориты и сидерация» и др., которые пользовались огромной популярностью.

Последние годы своей жизни он посвятил тем же опытам с минеральными удобрениями уже по поручению бывшего департамента сельского хозяйства. Его работы нередко тормозились чиновнической придирчивостью ученого комитета министерства Государственных имуществ, однако он был полон надежд, что его новые опыты с известью дадут такие неожиданные и блестящие результаты, как и фосфоритные опыты, но смерть уже поджидала его, и дни его были сочтены…

21 января 1893 года Александр Николаевич Энгельгардт, представитель передовой русской интеллигенции, выдающийся ученый, сельский хозяин и ссыльный профессор скончался от паралича сердца, в последний путь его провожали лишь родные и близкие.

Опытная станция «Энгельгардтовская»

По смерти Энгельгардта имение Батищево, в котором производились опыты по выяснению всех этих вопросов, было приобретено министерством земледелия и государственных имуществ. Ученик Энгельгардта П.А. Костычев, который в 1884 году возглавил Департамент земледелия, создал на базе Батищево опытную станцию и назвал ее «Энгельгардтовская» — в память о великом химике и ученом.
Константин Сергеев («Ресурсосберегающее земледелие», 1/2013)

1 комментарий

avatar
Вспомнил, что читал не так давно аналогичную статью. Кому интересно.
Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.